ГОМЕРОВСКОЕ ОБЩЕСТВО

Как древнейший памятник греческой литературы гомеровский эпос стоит как бы на грани двух больших исторических эпох: подводя итоги периода послемикенского регресса, он в то же время во многом уже предвосхищает приближающуюся «архаическую, революцию». Воссоздавая со множеством подробностей картину жизни и быта героев Троянской войны, Гомер, скорее всего, ориентировался на собственный жизненный опыт, присовокупляя к нему всю ту информацию, которую мог почерпнуть из рассказов своих современников и людей старшего поколения. Если исходить из того, что «Илиада» была создана, согласно весьма приблизительным расчетам современных исследователей, около середины VIII в., а «Одиссея» же примерно на полстолетия позже, собственно гомеровским периодом может считаться хронологический отрезок, включающий все VIII столетие и, видимо, также в значительной его части непосредственно предшествующий ему IX век (напомним, что с точки зрения археологии оба эти столетия составляют единый геометрический период). Нельзя, конечно, не считаться и с тем, что в таких произведениях героического жанра, как «Илиада» и «Одиссея», описанная поэтом историческая действительность неизбежно должна была подвергнуться отчасти сознательной, отчасти бессознательной идеализации и уже в силу этого никак не могла быть воспроизведена во всей своей внутренней сложности, многогранности и диалектической противоречивости.

Из жизни современного ему греческого общества Гомер переносит в свою эпопею в основном наиболее статичные, традиционно обусловленные моменты и, наоборот, всячески приглушает и отодвигает на задний план самые динамичные, дестабилизирующие факторы, влиявшие на социально-экономическое развитие Греции в IX-VIII вв. Благодаря этому у читателя создается иллюзия абсолютной неподвижности и гармонической уравновешенности изображаемой им социальной системы. Тем не менее было бы неверно расценивать эту условную, сильно идеализированную модель «героического общества» как простое порождение поэтического вымысла, совершенно оторванное от почвы исторической действительности. Многие существенно важные черты реального греческого общества IX-VIII вв., безусловно, нашли в ней свое отражение.

Насколько позволяют судить данные гомеровского эпоса, общество, сложившееся в Греции в эпоху «темных веков» и ставшее затем отправной точкой в развитии античной цивилизации, представляло собой довольно сложную социальную систему с ясно выраженными признаками имущественной и статусной стратификации. В состав этой системы входило несколько групп, или слоев, с различающимся правовым статусом (правовые различия, в свою очередь, были обусловлены различиями в происхождении или в имущественном положении). Такими группами могут считаться, с одной стороны, знать и рядовые общинники, с другой — полноправные члены общины, в число которых входили обе эти категории и лица, по тем или иным причинам оказавшиеся вне общинной организации и находившиеся в личной зависимости от кого-либо из членов общины. Эта социальная прослойка включала в свой состав рабов и поденщиков-фетов.

Представители родовой знати постоянно фигурируют в поэмах как «лучшие» или «добрые», «доблестные» и противопоставляются «скверным» и «низким», т. е. выходцам из простонародья. В понимании Гомера природный аристократ стоит на голову выше любого простолюдина как в умственном и моральном, так и в физическом отношении. В одном из эпизодов «Илиады» (II, 198 и след.) Одиссей, один из предводителей ахейского воинства, с презрением обращается к «мужу из народа», сопровождая свою речь палочными ударами (дело происходит в народном собрании ахейцев):

Смолкни, несчастный, воссядь и других совещания слушай,
Боле почтенных, как ты! Невоинственный муж и бессильный.
Значащим ты никогда не бывал ни в боях, ни в советах.

Претензии на особое, привилегированное положение в обществе знать пыталась обосновать ссылками на свое якобы божественное происхождение. Поэтому Гомер нередко называет ее представителей «божественными» или «богоподобными». Большое богатство родовой знати отличало представителей этой прослойки. Знатность и богатство для Гомера — понятия тесно связанные. Знатный человек не мог не быть богатым, и, наоборот, богач обязательно должен быть знатен. Аристократы кичатся перед простонародьем и друг перед другом своими обширными полями, несметными стадами скота, большими запасами железа, бронзы и драгоценных металлов. Так, у Одиссея, по словам его свинопаса Евмея, (шло двенадцать стад одних только быков и примерно такое же количество свиней, овец и коз (Одиссея, XIV, 96 и след.).

Экономическое могущество знати обеспечивало ей командные позиции во всех делах как в военное, так и в мирное время. В батальных сценах «Илиады» все внимание поэта, как правило, сосредоточивается на одиночных поединках (своеобразных дуэлях) героев-аристократов, от исхода которых, в понимании Гомера, обычно и зависел исход сражения. Рядовые ратники, очевидно плохо вооруженные и потому предпочитающие держаться в стороне от самых горячих схваток, в эпизодах такого рода обычно выступают в роли пассивных жертв. В полном соответствии с таким положением вещей на поле боя и в сценах народных собраний, которыми создатель «Илиады» и «Одиссеи» обильно уснащает свое повествование, первенствуют постоянно герои знатного происхождения — так называемые «цари» (басилеи) и «лучшие мужи». Как правило, именно они выступают с речами, вносят различные предложения, вступают друг с другом в долгие препирательства. Народ, присутствующий при этих словопрениях, может выражать свое отношение к ним криками или бряцанием оружия (если собрание происходит в военной обстановке), но в само обсуждение обычно не вмешивается.

Лишь в одном-единственном случае поэт выводит на сцену представителя народной массы и дает ему возможность высказаться, но и то лишь для того, чтобы показать беспомощность демагога и смутьяна в «правильно устроенном аристократическом обществе». Выступление рядового ратника Терсита, который в одном из эпизодов «Илиады» (II, 212 и след.) призывает других ахейцев прекратить бесплодную борьбу за Трою и немедленно отплыть к родным берегам, воспринимается самим Гомером и, видимо, также той аристократической аудиторией, которой он адресовал свою поэму, как вопиющее нарушение существующих приличий, за которое смутьян немедленно получает достойное воздаяние. В роли блюстителя дисциплины и порядка в собрании выступает один из ахейских басилеев, Одиссей. Он резко обрывает «крамольные» речи Терсита. Осыпав его грубой бранью и пригрозив расправой, Одиссей в подтверждение своих слов наносит демагогу сильный удар по спине своим царским жезлом. Интересно, что другие ахейцы, присутствующие при этой расправе, не только не вступаются за Терсита, хотя он, безусловно, выражает настроения и чувства основной массы ахейского войска, но, напротив, осыпают его насмешками и недвусмысленно выражают свое одобрение поступку Одиссея. Можно предположить, что сцена «посрамления Терсита» отражает реальное соотношение сил между народом и знатью, существовавшее в гомеровском обществе, при котором народное собрание, по самой своей природе призванное служить рупором воли большинства, нередко превращалось в послушное оружие в руках правящей верхушки.

Чрезвычайно важен здесь также и другой момент. Несмотря на пассивность народной массы, нередко сознательно подчеркиваемую Гомером, представители правящей знати постоянно обращаются к народу как к посреднику и третейскому судье, вынося на его рассмотрение все свои тяжбы и распри. Примерами могут служить сцена распри Агамемнона и Ахилла во II песни «Илиады» или сцена препирательства Телемаха с женихами Пенелопы во II песни «Одиссеи». В этих и других аналогичных эпизодах поэм само народное собрание изображается как древний, освященный традицией, прочно укоренившийся институт, как главное средоточие всей политической жизни гомеровского общества. Недаром о диких циклопах, живших, в представлении поэта, за пределами цивилизованного мира, в «Одиссее» сказано (IX, 112-115):

Нет между ними ни сходищ народных, ни общих советов;
В темных пещерах они иль на горных вершинах высоких
Вольно живут; над женой и детьми безотчетно там каждый
Властвует, зная Себя одного, о других не заботясь.

Являясь наследием народовластия, восходящего, вероятно, еще ко временам древнейшего общеиндоевропейского прошлого, народные собрания у гомеровских греков, несомненно, уже заключали в себе и начатки будущей античной демократии, хотя для их полного развития потребовался еще ряд столетий. Ф. Энгельс охарактеризовал политический строй гомеровского общества как «военную демократию», указав, что основной предпосылкой ее возникновения и развития было всеобщее вооружение народа: «Ведь в то время, когда каждый взрослый мужчина в племени был воином, не существовало еще отделенной от народа публичной власти, которая могла бы быть ему противопоставлена».

Наряду с элементами примитивного народовластия система самоуправления гомеровского общества заключала в себе также и элементы единоличной власти, носителями ее были басилеи, или «цари». Гомер называет их также «скиптродержцами» по принадлежащим каждому из них знакам власти и «зевсорожденными» или «вскормленными Зевсом», что должно, очевидно, указывать на особое расположение к ним верховного владыки Олимпа. Своеобразие гомеровской «царской» власти заключалось, в частности, в том, что лиц, носивших титул басилея, было несколько. В совокупности они решали на своих совещаниях наиболее важные вопросы, прежде чем вынести их на рассмотрение народного собрания. Так, на сказочном острове феаков, куда попадает во время своих скитаний главный герой «Одиссеи», было тринадцать басилеев, хотя один из них — Алкиной — считался верховным правителем. Много «царей» также и на родном острове Одиссея — Итаке. В отсутствие героя они собираются отстранить от власти его сына Телемаха, и лишь возвращение Одиссея позволяет восстановить законный порядок управления.

На войне басилеи становились во главе ополчения и должны были первыми брвсаться в битву, показывая пример храбрости и отваги рядовым ратникам. Во время больших общенародных празднеств басилей совершал жертвоприношение богам и молил их о всеобщем благе и процветании. За все это народ обязан был чтить «царей» дарами: почетной долей вина и мяса на пиру, лучшим и самым обширным наделом из общинной земли и т.д.

При всем могуществе и богатстве басилеев их власть не может считаться царской властью в собственном значении этого слова. Поэтому обычная в русских переводах Гомера замена греческого «басилеи» русским «царь» может быть принята лишь условно.

В западной историографии широко распространен ошибочный взгляд на гомеровское общество как вполне сложившееся классовое общество «феодального типа» с четко оформленной иерархией сословий, резким обособлением военной знати от подвергавшейся жестокому угнетению массы простонародья. В действительности гомеровские поэмы изображают общество, еще только вступившее на стадию классообразования, в котором разрыв между высшими и низшими социальными слоями хотя уже и наметился, но еще не достиг масштабов подлинно классового антагонизма. Гомеровская знать, несмотря на особое, привилегированное положение, все еще сохраняет тесные связи с массой рядовых общинников и уже в силу этого не может считаться ни сословием, ни тем более классом в том значении этого слова, которое вкладывает в него марксистская историческая наука. Повседневная жизнь аристократов гомеровского времени, не исключая и «царей», была патриархально простой и грубой, далекой от какой бы то ни было роскоши и изысканности и, по существу, лишь немногим отличалась от той жизни, которую вело в то время подавляющее большинство греческого крестьянства. Нам трудно теперь представить царя разделяющим скромную трапезу со своими рабами, а его супругу сидящей за ткацким станком в окружении своих рабынь. Для Гомера как то, так и другое — типичные сцены в жизни его героев. Гомеровские аристократы не чураются тяжелой физической работы. Так, Одиссей ничуть не меньше гордится своим умением косить и пахать, чем своим воинским искусством (Одиссея, XVIII, 366 и след.). Царскую дочь Навсикаю мы встречаем впервые в тот момент, когда она со своими служанками выходит на взморье стирать одежду для своего отца Алкиноя (Там же, VI, 90 и след.).

Факты такого рода убеждают нас в том, что аристократические семьи составляли в гомеровском обществе, по сути дела, лишь верхушечную часть демоса. В чисто экономическом плане и аристократический ойкос, и семья рядового общинника («мужа из народа») были вполне однотипными образованиями. Различие между ними состояло не в методах ведения хозяйства и не в источниках обогащения, а лишь в масштабах их применения. Материал эпоса не дает никаких оснований для того, чтобы говорить о систематической эксплуатации знатью свободного населения общины. Так называемые «дары» и другие подобные им поборы, по-видимому, должны быть отнесены к скрытым или косвенным формам эксплуатации, характерным для эпохи классообраэования. Судя по всему, они еще не успели приобрести характера регулярной повинности и к тому же были доступны не всей знати, а только ее верхнему слою — басилеям и их семьям.

Патриархальные черты в быту гомеровской знати, несомненно, связаны с весьма еще ограниченным распространением рабства. В старшей из двух гомеровских поэм — «Илиаде» рабы почти совсем не упоминаются. В «Одиссее» упоминания о них встречаются довольно часто, но это по преимуществу женщины-рабыни. Так, в хозяйстве «царя» Алкиноя заняты на разных работах 50 невольниц (Там же, VII, 103 и след.). Той же цифрой определяется и число рабынь в доме Одиссея, причем особо отмечено, что двенадцать из них заняты на помоле зерна (Там же, XX, 107; XXII, 421 и след.). Эти цифры едва ли заслуживают серьезного к себе отношения. Уже сама их повторяемость заставляет думать, что перед нами всего лишь типичное для эпической поэзии преувеличение, что реальные масштабы применения рабского труда даже в самых богатых хозяйствах гомеровского времени были намного скромнее. Кроме женщин-невольниц, в «Одиссее» фигурируют и, по-видимому, сравнительно немногочисленные рабы-пастухи, пасущие господский скот в диких и безлюдных местах, вдали от «города». Эта категория подневольного населения нашла свое классическое воплощение в образе «божественного свинопаса» Евмея. Автор «Одиссеи» выводит его на страницах своей поэмы как наглядный образец примерного, безраздельно преданного своему господину раба. Еще совсем маленьким мальчиком Евмея купил у финикийских работорговцев отец Одиссея Лаэрт. За примерное поведение и послушание Одиссей сделал его главным пастухом. Евмей рассчитывает, что его усердие будет вознаграждено еще и сверх этого: хозяин даст ему земельный надел, дом и жену — «словом, все, что служителям верным давать господин благодушный должен, когда справедливые боги успехом усердье их наградили» (Одиссея, XIV, 62 и след.).

Хотя рабство как особая форма эксплуатации, так же как и неизменно сопутствующая ему работорговля, хорошо знакома Гомеру, рабы не могут быть признаны основной производительной силой гомеровского общества. Рядовые члены общины, по всей видимости, сами обрабатывали свои земельные наделы. В более крупных хозяйствах, принадлежавших басилеям и другим представителям аристократической прослойки, наиболее трудоемкие земледельческие работы, такие, как пахота и уборка урожая, могли выполняться нанятыми на время поденщиками-фетами. Эту категорию трудящегося населения, возможно, имел в виду автор «Илиады», воспроизводя в своей поэме сцены полевых работ, изображенные богом кузнечного ремесла Гефестом на щите Ахилла (Илиада, XVIII, 541 и след.). В экономической жизни гомеровского общества на первый план выдвигается изолированный ойкос, т. е. автономное хозяйство малой патриархальной семьи. Земельные участки (клеры) прочно закреплены за отдельными семьями (Илиада, XV, 495 и след.; Одиссея, IV, 754 и след.) и, видимо, уже не подлежат никаким переделам. Право распоряжения землей простирается вплоть до дробления при передаче по наследству (Одиссея, XIV, 208 и след.) и, вероятно, также отчуждения, хотя мы и не знаем, какими способами оно производилось. Как бы то ни было, иначе трудно было бы объяснить появление в эпическом обществе двух противоположных социальных категорий, представителей которых сам поэт называет «многонадельными» и «безнадельными мужами» (Одиссея, XI, 490; XIV, 211).

Таким образом, историческая специфика раннегреческого гомеровского общества именно в том и заключалась, что в отличие от типологически более или менее сходных с ним варварских обществ Евразии (кельтского, фракийского, скифского, лидийского, персидского и др.) процесс классо- и государствообразования (политогенеза) протекал здесь в рамках обособленной самоуправляющейся общины, первоначально сельской, а в дальнейшем (начиная примерно с VIII-VII вв.) протогородской. Политическая консолидация племен и племенных союзов развивалась в Греции в силу ряда причин (отсутствие постоянной внешней угрозы, исключительно высокий уровень мобильности населения и т. п.) крайне замедленными темпами. Лишь в конце VI-V в, здесь появляются некие подобия федеративных государств, возникших на племенной основе (Фессалийская лига, Беотийский союз и др.).

Небольшие размеры подавляющего большинства ранних полисных государств не благоприятствовали вызреванию и консолидации в них столь типичного для варварских обществ I тыс. до н. э. сословия военной знати, господствующего над массой простонародья. В Греции гомеровского времени, как было уже замечено, знать так и не сумела в полной мере обособиться от массы рядовых общинников, хотя она, несомненно, стремилась к этому и даже вынуждена была вступить с ней в известного рода политический компромисс.

Уже в гомеровское время в Греции складывается специфическая античная форма собственности, которая, согласно известному определению Маркса, «предполагает в качестве своего базиса не земельную площадь как таковую, а город, как уже созданное место и поселения (центр) земледельцев (земельных собственников)» .

Добавить комментарий